Пчела Упала!

 updated 05.10.05 :::новое на сайте ::: ¤ главная   ¤ about нас   ¤ друзья&коллеги   ¤ гостевая   ¤ e-mail
[an error occurred while processing this directive] [an error occurred while processing this directive]


::ПРОЗА ЖИЗНИ::
::ЭПИЧЕСКАЯ СИЛА::
::ТЕКСТУРА ВРЕМЕНИ::
::НЕЕСТЕСТВОЗНАНИЕ::
 


ПРОЗА ЖИЗНИ

АЛЕКСЕЙ ОТОШЕЛ ОТ ОКНА

местами невероятный рассказ на основе реальных событий
(подзаголовок публикуется на правах рекламы)

HOMO SCRIPTUS

Странная книга, ничего не происходит. Вроде есть какие-то события, но если вдуматься… Алексей отложил новенький томик с изощренным дизайном обложки (а он в этом разбирался) и посмотрел сквозь белую тюлевую занавеску во двор. У второго подъезда дома напротив опять стоял черный джип. Что называется, шикарный. Крутой. Хотя - и в самом деле очень красивый. Черный, как "Черный квадрат" Малевича. По сути, этот джип - ничто (артефакт, атрибут мирской суеты, майя), но на какое-то время он заключил в себе все. Как "Черный квадрат" Малевича. Или - как вообще черный квадрат… Почему не круг?
Алексей, худой долговязый парень, недавно окончивший университет, все не мог понять, как бы ему устроиться в жизни. Он прекрасно разбирался в компьютерах и был хорошим верстальщиком. Успел даже поработать в лучшей, пожалуй, рекламной "конторе" их города. Работы не боялся, деньги получал приличные, но ему это было не по душе. Его тянуло к музыке. Он упорно репетировал в подвале со своей группой. Группа называлась "Jedem das Seine" - каждому свое; эти слова нравились Алексею, потому что их сказал когда-то великий Гете (кажется), а потом фашисты поместили их над входом в один из самых жестоких концлагерей. Такие вещи должны нравиться рок-музыканту. Однажды Алексей даже записал и свел на компьютере свою "самую готовую" песню "Ангел пересек мою душу" (на слова барабанщика Сереги). Демо-материал показывал на студиях, но жить музыкой никак не получалось. Один знакомый скептик считал, что и не получится…
Во дворе за вкопанным в землю деревянным столом мужики играли в карты. В теплое время года они собирались с самого утра - раньше, чем люди выходили на работу. Мужикам идти было некуда. Они выпивали, играли в карты, в домино, и, конечно, общались. Здесь надо бы привести какой-нибудь отрывок из бесконечного диалога дворовых мужиков. Можно было бы, наверное, написать так:
- Как ты думаешь, Витек, доедет этот джип, ежели б случилось, до Парижа, к примеру?
- Доедет, чего же ему не доехать, авось не "Запорожец". Только б деньги на бензин были. У этого, которого джип, - точно есть.
- Н-да… А вот до Нью-Йорка, я думаю, не доедет.
- До Нью-Йорка не доедет. Как же он туда доедет, когда океан, фактически…
Диалог, однако, получился бы слишком уж условным. Кроме того, сам ход был бы весьма тривиальным. Гоголевский фрагмент пережевывали многократно, и отрыгивать его, чтобы снова жевать, скучно. И вообще, это был бы типичный прием набившего уже оскомину постмодернизма. Нам такого не нужно, мы пишем реальную историю. У нас будет следующим образом:
- Мне это дело сын рассказал.
- Ага, я так и думал…
Все знали, как Виктор Степанович - Витек-Философ - уважает своего сына, простого студента, который, правда, все время читает "что-нибудь эдакое". Недавно он увлекся сербским писателем Павичем, и вчера они с отцом обсуждали конец света в преддверии нового тысячелетия. Теперь Витек пересказывал мужикам:
- Свет, то есть материя фактически, состоит из пространства и времени, это я и сам со школы помню. Серб говорит, что конец света - это как раз когда кончается или пространство, или время. Что-нибудь одно, поняли? Не все сразу. И поэтому конец света у нас фактически всегда.
- Это как же?
- Имеется в виду, в научном смысле. При Советской власти был конец света по пространству. Из страны не выедешь, только тут сиди. Дальше - Железный занавес, как будто ничего там и нету. Фактически, так оно и было.
- Ну?
- А сейчас - конец света по времени. Россия фактически из времени выпала, и все здесь замерло, ничего не развивается. Зато ездить можно куда хочешь, были бы деньги. Мой сын вон и без особых денег как-то умудрился в Америку прошлым летом смотаться.
- Ерунда это все. Раньше - авось своих пространств хватало, а сейчас - все равно никуда не поедешь. Хотя со временем у нас, конечно, хреново.
- А по-моему, при Советской власти нам всего хватало, - подал голос третий мужик, доселе молчавший. - Бывалоча, как скажут тебе по радио: в Москве три часа дня, в Петропавловске-Камчатском - полночь, - аж страшно становится. Тут тебе и пространства, и времени навалом.
Такой диалог, пожалуй, тоже выглядит несколько условным. Когда так говорили в наших дворах-то? При Брежневе? Да, но бывает и сейчас. Ведь эти мужики и есть родимые пятна развитого социализма, осколки в очередной раз разбитого вдребезги. Социализм кончился, и их время остановилось. Теперь они сидят в своей убогой вечности (по Милораду Павичу) недалеко от огромного толстовского дуба на грязно-серых скамейках и выпивают. Ничего у них не меняется. Времени нет.

Ветра ушат.
Листья шуршат.
Ни гроша.
Болит душа.
Часы спешат.
Вокруг -
Вишневый сад.

Так сказать, родились стихи. Алексей отошел от окна.

* * *

Бессонница, у него так бывало. Не спится, в головах подушечка вертится. Он смотрел во двор. Двор был прямоугольный. Посередине… Хотя нет, если мысленно провести диагонали, не получается. Правее и выше середины стоял единственный фонарь, который еще освещал взаимоуничтожающееся пространство-время. Рядом трепетал на ветру исполинский дуб, бугристый и ветвистый, как у Толстого, и очень неуместный в этом дворе. А фонарь стоял прямо и грустно, и, высоко подняв согнутую руку, держал свою горсточку света. Вот, мол, ищу, понимаешь, человека, как Диоген Лаэртский. Сумрак вокруг фонаря был бледно-фиолетовым, дальше все растворялось в черном квадрате ночи, но не сегодня. Сегодня - полная луна, потому и не спится.
Во двор въехала машина и бросила свет своих фар туда, куда смотрел теперь Алексей, - поверх соседнего дома к небу, где он вскоре слился с луной. Человек. На крыше дома напротив стоял мужик с сотовым телефоном. Да, вроде бы с мобильником. Свет фар, полоснувший ночь багровым лучом, выхватил его на мгновенье очень отчетливо… Да ну, показалось, конечно. Откуда на крыше мужик? Что ему там за дело ночью? На крышу сейчас не выйдешь. В прошлом году чеченские террористы взрывали в России дома. "Силовые структуры" стали проверять подвалы и чердаки. В итоге выходы на крыши заделали железными решетками… Показалось, конечно. Тем более ночь, как известно, нежна. Алексей отошел от окна.

* * *

Деньги мне его на шут не нужны. Сама верчусь - вон и себя, и сына обеспечиваю пока. Подарки, конечно, беру. А чего не брать? Он у меня один, мужа нет. У своего мужика беру, все путем. Да и он по-хорошему дарит, от чистого сердца. Любит все-таки, наверное.
- Ты меня любишь?
- Угу.
- За что?
- Вы нежная и удивительная. Цитата из "Золотого теленка".
- Смотрела.
- Это книжка.
- И фильм есть.
- Может быть… У меня, ты знаешь, на девок бабла хватит, если что. Но мне хватает тебя, как говорится.
Все равно приятно. Все равно верить хочется глупой бабе. И приласкать этого гада разве откажешься? Правду ведь говорит.
Люба не была красавицей и знала это. Она также прекрасно знала, что мужчины от нее - полноватой для своих еще молодых лет женщины с маленькой грудью и слишком уж курносым носом - "без ума". Она носила обтягивающие и полупрозрачные блузки, короткие юбки, из-за чего выглядела несколько вульгарно. Хотя вульгарно - это, пожалуй, сильно сказано, но вкуса ей все-таки не хватало. Вместе с тем, мужчин привлекало не это, а то, как она умела с ними разговаривать, как она при этом показывала, что ей очень интересно общаться именно сейчас именно с этим собеседником, виртуозно играя на самолюбии сильной половины человечества. Она сама была по-женски очень самолюбива, тщеславна, хотела заразить собою всех; и заражала - легко и естественно, обаятельно, не навязываясь, но исподволь подчиняя себе любую компанию с участием "противоположного" пола. Ее тщеславие в том и состояло, чтобы мужчины увлекались ею сразу и безоговорочно. Для этого она была готова сделать все необходимое, а главное - "понять мужскую душу", то есть отнестись к очередному знакомому по-матерински снисходительно, разыгрывая сексуальную искусительницу, но не холодную и далекую, а как раз наоборот… Она как бы многое обещала, обещаний, правда не выполняя, - но этого и не требовалось для умной-то женщины. В нее все время влюблялись по телефону - в ее голос, влажный, теплый и чуточку ленивый, как разморенный летний пруд и стрекозы над ним. Паша тоже влюбился, куда деваться-то.
- Когда ж теперь заявишься?
- На этой неделе вряд ли. Я позвоню, - Паша подарил ей сотовый телефон, и связь держать было нетрудно.
- Ну ладно, пока. Храни тебя Бог, - после обычного патетического прощания она его поцеловала, а он прижал ее к себе - немного сильно, как всегда, и вышел на лестницу любиного дома, узкую, неровную и неловкую.
Паша Самофалов был представителем новой жизни, бизнесменом, и занимался борьбой за денежные знаки. Рекордов не ставил, но в первую тройку по городу, пожалуй, входил. По натуре он был человеком незлобливым, не хамом, но упорным, мог при случае и прижать кого надо "к ногтю". Его тоже могли при случае, тут все нормально.
Уже выходя на улицу, Паша закурил свою любимую "Davidoff" (он говорил просто - "Давыдов"). Что значит "новый русский"? Малиновых пиджаков никогда не носил. Носил, правда, недолго зеленый, с блестящими пуговицами, но не в этом же дело. Это называется клубный пиджак, его носить нормально. Но дело опять же не в том. Обычный человек, да и все тут. Зачем придумывать какой-то ярлык?
Паша, и правда, был обычным человеком, особенно у любовницы. Он вышел из подъезда и посмотрел на свой японский джип с такой нежностью, с какой мог смотреть еще только на Любу. Он называл его ласково "Японский бог", позаимствовав это словосочетание, обладающее универсальным значением, из известного русского выражения. Черный джип жарко блестел на солнце, отчего казался чуть-чуть оранжевым. Паша остановился.
Ладно, покури. Покури, чего уж там. Недолго осталось.
Он никогда не спешил садиться в своего прекрасного "Японского бога". Он для того и закуривал всякий раз, выходя откуда-нибудь к машине, чтобы полюбоваться на нее со стороны. Для мужчины с развитым эстетическим восприятием любование - это, в общем-то, и есть любовь. Паша представлял себе, будто это не он смотрит на свою изящную черную пантеру, а какой-нибудь посторонний лох - как на чужое, недоступное, находящееся по ту сторону принципа удовольствия. Живут же люди - сволочи, бандиты и ворюги. Ну, живут. И почему, собственно, бандиты? Знал бы, поц сиреневый, сколько надо вкалывать, чтобы такие роскошные средства передвижения тебе доступны стали… Ладно, докурил уже.
Ага, давай. Так, так, так…Карлсон, который живет на крыше, ждет твоего следующего шага, Малыш.
Паша отключил противоугонку, открыл замок маленьким ключиком и распахнул дверцу. Громыхнуло, взрывной волной выбило стекла в нескольких квартирах на нижних этажах. Джип или глаза Паши стали совсем оранжевыми, ярко-оранжевыми, потом красными, потом все вернулось в черное. Паша упал и потерял свое не самое сложное в мире сознание.

* * *

Да, не Рио-де-Жанейро, и даже не Москва. Он гулял по центральной улице этого довольно большого провинциального города. Невысокие старые четырехэтажные здания, наверняка, еще дворянские. Четная сторона, номера домов постепенно уменьшаются. Сегодня он спокойно уедет на поезде, до которого еще есть время. Какой-то странный, совсем маленький домишко. Первый этаж - каменный - оштукатурен и выкрашен желтой краской. Второй - деревянный, зеленый - надстроен над первым лишь на половину длины. Видимо, учреждение - висит табличка. Нет, мемориальная доска. Оказывается, здесь родился Бунин. Не знал, что в этом городе. А вообще-то, чему удивляться - его места, юг России, почти Малороссия. Хотя Малороссии уже нет, есть "самостийна" Украина.
У него все-таки высшее гуманитарное образование, и в университете заставляли читать "Деревню". Кстати, насколько он помнит эту повесть, она очень похожа, пожалуй, на этот нелепый дом. Он зачем-то прошел во дворик с остатками чего-то вроде сада, нашел там толстое бревно и присел на него. Вот если бы он был писателем, написал бы такую забавную штуку… Это была бы пьеса, скорее всего. В двух действиях. Первое происходит в 60-х годах. Герои - простые люди вроде его родителей, которые верят в будущее - светлое, конечно, в коммунизм (верую, ибо абсурдно, - Тертуллиан). И вот они, допустим, встречают любимый праздник Новый год. Кто-то вспоминает слова Хрущева о том, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме - значит, лет через двадцать. Верят, начинают представлять себе в подробностях счастливые 80-е, уже коммунистические. От каждого - по способностям, каждому - по потребностям. И люди, мол, будут не такие, как мы, а намного лучше, "душевнее"… А потом, естественно, второе действие, конец этих самых 80-х. Те же люди встречают "Новый 1990-й год". Конец коммунистической религии. И вспоминаются 60-е: насколько душевнее тогда были люди, колбаса - какая хочешь, жизнь была замечательная, верили. Да, что-нибудь в таком роде. Было бы забавно.
Его многое забавляло в жизни. Он вышел из "бунинского" дворика и неторопливо пошел к вокзалу. Например, его забавляло собственное погоняло. Карлсон! Он действительно работал, как правило, с крыши или из чердачных окошек. Винтовка с оптическим прицелом или бомба с дистанционным управлением. Зачем его пригласили в этот город, было совершенно непонятно. Какой-нибудь местный брателло вполне справился бы с такой примитивной работой. Он даже на всякий случай подготовил вариант с дистанционкой. Пришлось повозиться, чтобы выйти на крышу. Но заказчик на многое не претендовал: сюрприз в машине, срабатывает на открывание двери. Что тут делать столичному профессионалу? Тщеславен, видимо, этот заказчик. Ладно, Карлсон сделал свое дело, Карлсон может улетать.
Карлсон, который живет на крыше, над всеми, и распоряжается судьбами людей, их жизнью и смертью. Своего рода бог. Забавно… Они и в самом деле кажутся игрушечными, мои Малыши, даже с крыши какой-нибудь высотки. Что мешает поймать в прицел не того, который заказан? Но - нельзя, бог тоже не беспредельщик и живет по закону. Тем более он - не единый всемогущий бог христианства или коммунизма, он - один из многих языческих богов этого забавного времени, которое нелепо изображает возврат к христианству. Язычники, конечно, язычники, а я - ваш бог, точнее - божок. Забавный такой, похожий на вас, совсем не абсолют и не воплощенная добродетель. Да и вы ко мне относитесь не слишком-то трепетно: приносите жертвы после удачной охоты или лупите по сусалам, если я не выполнил того, о чем просили. Самое простецкое язычество.
Впереди шли два милиционера. Один из них на ходу протянул руку назад, туда, где висела на ремне кобура, и приподнял голубую форменную рубашку. Под ней был марлевый тампон, приклеенный к телу пластырем. Чирей, наверное. Милиционер стал досадливо чесать спину возле самого тампона. Даже находясь сзади, Карлсон почувствовал, как он при этом морщится…
Кстати, насчет "по сусалам". Интересно, что с клиентом? Готов или как? Хотя - по барабану. Честно предупредил заказчика, что так заваливать ненадежно. И вообще, не понял: нужен ему результат или не нужен? Н-да… Видать не рассчитал, как квадратуру круга, - Иосиф Бродский.

* * *

В больнице сознание ему вернули. Первая мысль была четкой и ясной - это была мысль о том, кто его взрывал. Тайны тут нет, он точно знал, кто и почему. И ничего не поделаешь - тот сильнее, он знает в городе всех, кого нужно, чтобы (опять же - кого нужно) взорвать. Придется сделать выводы, чтобы жить дальше.
- Доктор, я жить буду? - усмехнулся Паша хмурому, худому врачу, сидевшему рядом.
- Будете. Конечно, будете, - сказал врач, сообразив, что больной пришел в себя. Он с некоторой завистью рассматривал атлетическое тело пациента. - Вас даже не повредило серьезно.
Доктор был довольно болезненным человеком и очень много курил. Еще он любил коньяк, который "дарили" пациенты. Без этого в нашей некогда бесплатной медицине "ничего не делается". Лекарств нет и так далее. Интересно, думал врач, мог бы я быть таким же пышущим здоровьем, как этот новый русский? Если только спортом занимался бы… Хотя - куда там! Он же явно от рождения все получил: рост под два метра и прочее. Ему спорт ни к чему.
- Вы спортом не занимаетесь?
- Занимаюсь. Давно уже, с детства, - охотно откликнулся Паша.
- Что ж, это вам поможет.
А Паша почему-то подумал, что ему помогла Любина любовь. И улыбнулся. Жди меня и я вернусь, только очень жди.
- А где Люба?
- Ваша жена?
- Ну, в этом роде.
- Она вас привезла вместе со "скорой", но к вам мы не могли пока ее пустить. Она должна придти сегодня.
Доктор задумался о чем-то своем, ухватившись большим и указательным пальцами, желтыми от никотина, за тонкую перегородку между ноздрями и тихонько, но старательно потирая ее.
- Доктор, вы женаты? - неожиданно спросил пациент.
- Н-нет… Не женат, - доктор удивился, убрал руку от носа, тщательно потер пальцами друг о друга, как бы стряхивая с них что-то, и снова вернулся к прежнему самоуглубленному занятию.
Сублимирует, понял Паша. И ему почему-то стало искренне жаль врача, даже слезы навернулись.
- Доктор, лекарства там и все остальное - с меня. Как положено.
- Хорошо… Думаю, что могу теперь вас оставить, - врач неторопливо пошел из комнаты, заложив руки за спину.
- Доктор, а как ваша фамилия? Отблагодарить там, и вообще…
- Григоровиус. Или Овехеро. Как вам больше нравится. Первого обнаруживаем у Френсиса Скота Фитцджеральда в романе "Ночь нежна", а второго - у Хулио Кортасара в "Игре в классики", но оба работали в лечебнице для душевнобольных, - по-медицински тщательно объяснил хирург, как будто вымыл руки перед операцией.

* * *

Зачем мне столько времен? Он слушает, как перешептываются будильник на столе и часы на стенке. Тик-так, тик-так… Причем один механизм попадает своим тихим посвистыванием аккуратно в паузы между покашливанием другого. Значит, их время не совпадает, каждый отмеряет свое. По какому из них живет Алексей? Как будто бьют по крохотной наковальне маленькие гномы-кузнецы. По очереди: первый-второй, первый-второй… Причем, наверное, как в старинной русской игрушке, один кузнец - обычный бородатый мужик в рубахе с засученными рукавами, а второй - медведь. Кто-то из них все время нагибается, а кто-то выпрямляется и смотрит, как его товарищ наносит удар. Каждый выковывает свое собственное время, но оно лежит на одной наковальне, и, следовательно, получается что-то единое, поневоле общее.
С образами всегда так. Писатель находит образ, выражающий нечто, но затем начинает над ним медитировать - развивать, распутывая и запутывая одновременно и совершенно не думая о смысле. Читатель же или критик идет за писателем, но на смысл все-таки оглядывается, ищет связь образа с содержанием, и тем самым фактически-то навязывает содержание образу. И надо же - открываются новые грани смысла. И все довольны - и Милорад Павич, и Ясмина Михайлович, его критик-жена. И уж тем более какой-нибудь Эжен Ионеско, писатель и критик собственного творчества - "два в одном", как шампунь и бальзам-ополаскиватель.
В глубокой пещере под сталактитом, с которого мелкими каплями сочится прохладное время, привязан человек. Волосы на темени выбриты. Говорят, страшная пытка: холодными каплями да по темечку. Сначала ничего, потом удары все сильнее и сильнее, наконец - как кузнечным молотом… И так многие тысячи лет до и после Рождества Христова. Вот почему под темечком возникают довольно шизофренические образы. Тик-так, кап-кап. Дзы-ы-ынь! Это - в дверь.
Пришла Катя. Карие глаза, черные, густые, но тонкие брови и тоже черные длинные волосы. Почти совершенная красавица (ведь совершенных красавиц не бывает, и никогда не было). Трудно объяснить, что в ней было не так. Она как бы чуточку больше, чем нужно, - и выше, и… крупнее что ли? Хотя крупнее - дурацкое слово, не то. Тут Алексей всегда путался. Зато он точно знал, что ему в Кате нравится, кроме ее большого, округлого и милого лица. Ему нравилось, как просто и естественно она кокетничает: просто опускает немного голову, смотрит исподлобья своими огромными темными глазами и говорит чуть-чуть по-детски, но не нарочито, не наигранно. А еще у нее очень красивые ладони, пальцы, и красиво, когда она что-нибудь ими трогает. Они говорили обо всем, и даже о литературе, и даже подолгу о литературе. Такой девушки он раньше не встречал никогда. Когда она первый раз осталась у него, он сочинил стихотворение:

Земную жизнь пройдя до середины,
Я очутился утром с бадуна,
Текли за окнами машины,
Предсмертно корчилась страна,
Косились старые вороны,
И шел по крышам робкий снег,
Была зима - декабрь, гаденыш,
Кончался надоевший век.
Она там все не просыпалась,
Боялась, видимо, понять,
Что у меня вчера осталась
И я не мог ее не взять.
Но ничего, проснется в муках,
Проснется, блин, и затоскует:
Двадцатый век! Какая скука…
Хотя - кого это волнует?

В сущности, они с Катей уже давно все обсудили, все друг другу рассказали и теперь только возвращались к тому, что уже было говорено между ними, и возможно, не однажды. Но всегда это было немножко по-другому: иные акценты, иная ирония… Эдакий постмодернизм отношений. Алексей, правда, постмодернизма не любил.
- Литература должна вернуться к реализму.
- Зачем куда-то возвращаться? - спрашивала Катя.
- Потому что я - простой человек и хочу верить в то, что читаю, - в который раз говорил он, и она в который раз его слушала. - Что, блин, в жизни исчезли обстоятельства и характеры? Ни фига себе, исчезли! Смотри, сколько всего произошло после этой так называемой перестройки. А я не могу нигде прочитать о том, как мы живем и жили все это время.
- Можно подумать, кто-то это понимает…
- Особенно же я хочу верить в характеры. Как раньше у реалистов? Читаешь, и все больше веришь в героев. Особенно, когда дойдешь до эпилога. Тебе страшно интересно узнать, что там с ними стало после описанного, значит, ты веришь, что они живут и за пределами книги. Вот она, блин, проверка на реалистичность.
- Не знаю, может, ты и прав. Но наше время, наверное, сложно описать реалистично, да и кому это нужно.
- Мне. Почему Ремарк смог описать реалистично время после первой мировой войны в Германии? Почитай "Черный обелиск". Доллар стоил биллионы марок. Думаешь, кто-нибудь тогда понимал, что происходит?
- А когда Ремарк это писал?
Алексей подошел к небольшой этажерке, где хранились его книги, нашел томик Ремарка.
- Да… Вообще-то, уже после второй мировой…
- А твои стихи? - вдруг спросила Катя. - Это реализм или постмодернизм? Или что?
- Ерунда. Я же так просто, для себя.
- Ну и хорошо…
Целовались они тихо, и так же тихо, без слов прикасались друг к другу. Снова становилось слышно, как кузнец и медведь отстукивают каждый свое время, но казалось, что это уже помимо них, что Алексей и Катя перешли куда-то в шестое измерение. Так оно всегда и бывает. Приглушенные всплески поцелуев, и больше ничего. Как будто разморенный летний пруд и стрекозы над ним… И вдруг громыхнуло за окном.
- Что это там? - спросила Катя.
Алексей отодвинул тюлевую занавеску и посмотрел во двор. Возле второго подъезда дома напротив царила суета. Кого-то тащили в дом. На своем обычном месте стоял джип Черный квадрат. Левый бок его был сильно покорежен, правый - как обычно - искрился в лазерных лучах полуденного летнего солнца эпохи разрушения озонового слоя атмосферы (нагромождение родительного падежа). Лобовое стекло раскололось практически ровно посередине, причем левой половины не было, а правая осталась на месте. Почти правильный квадрат стекла, и на нем - уцелевший "дворник", выгнувшийся в почти идеальный круг.
- Мандала*, - подумал Алексей. - Во, блин, японский бог…
Алексей отошел от окна. Уже в третий раз на протяжении нашего рассказа. Полагаем, достаточно. Маленькая концовка, и все.

* * *

Было довольно поздно. Алексей возвращался домой с репетиции. Кругом была Россия, любовно описанная своими писателями и поэтами вдоль и поперек. Во дворе безработные мужики играли в домино, пили водку не закусывая и говорили "по душам". Направляясь к своему подъезду, Алексей с удовольствием слушал, как они матерятся - крепко, смачно, густо, умело, изобретательно, своеобразно и сложно. Ноктюрн на флейте водосточных труб, музыка сфер. Это его вдохновило. Поднявшись к себе на девятый этаж, он торопливо открыл дверь, прошел на кухню к столу, вынул из кармана блокнот, ручку и записал следующее стихотворение:

Патриотическое

Чувство страны - это как чувство локтя,
Чуть от страны отстранился - и все, бля.
Если Родина скажет мне: хули, бля, на хуй?
Я отвечу ей: хули, бля, хули?

Примечание автора. Мандала - это модель мира в буддийской культуре: круг, в который вписан квадрат, в который снова вписан круг.
Не то, чтобы автор много читал об этом. Автор много читал Кортасара (в основном книги питерского издательства "Амфора", серия "Миллениум"). И даже обращал внимание на примечания, хотя для понимания сути произведения они, как правило, не важны. Так, досужий педантизм. О мандале он узнал именно из примечаний к Картасару. У всех свои пути к раю. У Петера Корнеля, к слову, они как раз оформились в примечания к несуществующему тексту. Мы же - по старинке, старозаветно и старомодно - предпочитаем текст. Однако решили все-таки снабдить его одним-единственным примечанием. Вдруг кому-то даже покажется оригинальным: текст с одним примечанием. Надежда, конечно же, напрасна. Полноте, милейший автор, какая оригинальность! Откуда? Скорее уж встанет вопрос о влияниях. Откуда? Что-то оттуда, что-то отсюда. Пользуясь случаем, передаю привет и благодарность всем, у кого заимствовал.
Прощения не прошу, все заимствуют сегодня. Пример по принципу случайной выборки - тот же Ремарк и современный югославский режиссер Эмир Кустурица. В одном из его фильмов "Черная кошка, белый кот" есть эпизод: крупная дама вытаскивает задом гвоздь, вбитый в деревянную балку. Дама - певица, ее сценический псевдоним, естественно, Черный обелиск. Ироническая отсылка к одноименному роману Ремарка. А не пошли бы вы к Ремарку? Сплошные иронические отсылки. Тупиковый, так сказать, путь. Хождение по кругу. Мой герой прав, литература должна вернуться к реализму, дав ему новое имя. Человек заблудился в лесу. Решает идти все время в одну сторону: когда-нибудь эта чаща (пиши через букву а) кончится. Спустя некоторое время замечает, что он здесь вроде бы уже был недавно, а значит, идет по кругу. Известный эффект: одна нога у нас делает шаг длиннее, чем другая. Местность вокруг непонятная, безымянная. Постмодернизм - это не имя. То, что после модернизма, но что именно? Ау! Как бы мне вернуться к реализму? А что такое реализм? Ну… Пожалуйста, конкретно. Ну, Ремарк. Кажется, я здесь уже был недавно… И не один раз.
Короче, наивный автор попал впросак и совершенно запутался. Думаю, однако, что его можно извинить, если принять в расчет то обстоятельство, что ему нет еще и тридцати лет и что он никогда раньше не пробовал писать "художественные произведения". По сути, перед нами рассказ, написанный не писателем, а читателем. Последнюю фразу можно было бы сделать подзаголовком вместо нашего, довольно нелепого; получилось бы в духе Павича. Куда ни кинь, всюду кто-то. А мы тут говорим о влияниях, че. Чего о них говорить, если автор разбросал по тексту все основные имена собственные. То есть все собственные имена. Или почти все.
Оставим это. Есть, право же, занятия поинтереснее. Можно, к примеру, выехать на природу - ближе к натуре, к реальности, так сказать. В лес - там wunderschohn ("чудеснопрекрасно" - нем.) и можно заблудиться. Садитесь в джип или - кто сколько стоит. Можно на велосипеде, как у Саши Соколова в "Школе для дураков" или у Павича в концовке "Хазарского словаря", или еще у кого-нибудь где-нибудь. В лесу первым делом разуваемся, снимаем носки и становимся босыми ступнями на голую землю. Можно обнять стоящий поблизости дуб, березу или - какое у вас дерево? Затем следует прислушаться к себе: что вы чувствуете? Чувствуете, какой массивный культурный слой у вас под ногами? Толстый, глубокий, необъятный, а вы всего лишь стоите на поверхности. Это легко можно понять, если сначала прочувствовать: ведь понимание - прежде всего чувственное породнение с объектом, рассудочный компонент в данном процессе отнюдь не доминирует. Прочувствовать, пережить - и тогда все станет понятно. А может быть, даже нахлынет, как нахлынет эдак иной раз, несмотря на то, что все уже давно понято и понятно. А литература пусть возвращается к реализму, не наше дело. Мы займемся икотой, как завещал великий Веничка. И, утратив скромность, одуревши в доску, как жену чужую, обнимал березку. Ик, ик… Кто-то помнит о нас, кому-то мы еще нужны.

ЭПИЛОГ

Паша Самофалов быстро выздоровел, сделал выводы и стал жить дальше. Никакой бесполезной шумихи вокруг случившегося он не поднимал. Люба по-прежнему любила его, а он любил ее. Заказчик не обиделся на киллера Карлсона за недоделанную работу, но года через два Карлсона все же убили - уже в связи с другими обстоятельствами. Его застрелили откуда-то сверху из снайперской винтовки. Алексей влюбился в другую девушку и расстался с Катей. Но об Алексее мы сейчас много говорить не будем. Мы напишем о нем еще один рассказ, который, скорее всего, будет озаглавлен "Пасха". Вместе с данным он составит небольшую повесть под общим названием "Мандала" (так первоначально хотел назвать свою "Игру в классики" Кортасар). Достоевский, как известно, собирался написать о своем Алеше из "Братьев Карамазовых" второй главный роман, да так и не собрался. Автор этого рассказа - не Достоевский, да и рассказ - не роман. Куда там! Поэтому он будет написан.
…Да, вместо испорченного взрывом джипа Паша купил себе новый, еще более "крутой". Правда, не черный, а модного цвета "металлик".

*См. примечание автора. Хотя, учитывая, что текста осталось совсем немного, лучше сначала дочитать, а потом уж обратиться за разъяснением по поводу слова "мандала", которое и так всем знакомо в наше время, которого, по сути, и нет, время, когда объективная реальность стала тонкой, как бумага не самого лучшего качества. Для рекламного плаката уже не годится, для книги - еще сойдет. Где тонко, там и рвется, и вдруг на месте какого-нибудь обыкновенного врача, сосредоточенно шлифующего перегородку между ноздрями в объективной реальности, прорывается что-то похожее, но не то. Да и не похожее, если вдуматься. Отражение кого-то другого. Какое-то кривое отражение.^


Ну и как вам ОНО?

Имя
E-Mail:
WWW:
Мнение: